Вышел специальный выпуск, Михаил Дегтярев, 2009            Вышел новый номер журнала №7 2009                Новая рубрика на сайте - Истории для размышления               В архиве заполнен №7 август за 2008 год               Новые статьи в рубрике Nota bene                       Дарио САЛАС СОММЭР. Иллюзия или реальность?                       Следите за новостями
 
    О журнале     Свежий номер     Авторы     Мероприятия     Архив     WEB     Подписка     Рекламодателю     Новости     Nota bene     Книги     Интересное      


Зачем человеку совесть? История из далекого прошлого

Вся та огромная культурная традиция, которую мы с младых ногтей впитываем и дома, и в школе, и сквозь те неисчислимые тексты, что порой совершенно незаметно оставляют на нас свой след, – тексты литературные, кинематографические, газетные, тексты устных рассказов и т. д. – так вот, вся эта огромная традиция с удивительным единодушием настаивает на том, что человек должен быть существом цельным. Что у него должны быть моральные нормы, сохраняющие действенность и значимость независимо от конкретной ситуации, в которую в данный момент попал человек. Что есть у него такая вещь, как душа – в христианском ли, в мусульманском или в абстрактно-философском понимании этого термина: этакий «внутренний человек», ответственный за все, что творит человек «внешний». И даже ни в Бога, ни в черта не верящая медицина привычно оперирует понятиями «психическое (то есть, собственно, «душевное») заболевание» и «душевнобольной», применяя их к людям, не способным – в силу тех или иных причин – держать под контролем все свои действия и сохранять «единство личности».


Мы привычно вычитываем из древних текстов примеры, свидетельствующие о духовном величии той или иной могучей личности, забывая о том, что Софокл был, вероятнее всего, не только великим трагиком, но и казнокрадом, а Сенека уже вне всякого сомнения был не только великим философом-стоиком, но и прожженным политиканом и самым богатым и беззастенчивым в Риме откупщиком.


При оценке собственных поступков – а тем более поступков окружающих нас людей – мы привычно исходим из того, что человек обязан быть равен самому себе. «Он говорит одно, а делает другое» – весьма серьезное обвинение в любой ситуации, будь то дискурс публичной политики или «дружеское» обсуждение общего знакомого. В данном случае к понятию «душа» добавляется еще одно понятие – «совесть», которое как раз и отвечает за равенство человека самому себе и неким нормам, которые принято считать общечеловеческими. И кажется, что так было всегда. Что во все эпохи, предшествующие нашей собственной, человек оставался человеком, похожим на нас с вами, сегодняшних, озабоченных проблемой единства личности. И мы привычно вычитываем из древних текстов примеры, свидетельствующие о духовном величии той или иной могучей личности, забывая о том, что Софокл был, вероятнее всего, не только великим трагиком, но и казнокрадом, а Сенека уже вне всякого сомнения был не только великим философом-стоиком («много ли человеку нужно?»), но и прожженным политиканом и самым богатым и беззастенчивым в Риме откупщиком – то есть, по сути, вымогателем, который в своих корыстных целях использует могучую римскую государственную и военную машину. Что кристально честный спартанский царь Демарат закончил дни свои на службе у персов, которым он в качестве военного советника помогал готовить военный поход против собственной родины. И что вождь афинской демократии Перикл санкционировал массовые убийства и не менее массовую продажу в рабство женщин и детей – причем греческих женщин и детей.

Собственно, по большому счету, древние в этом отношении не так уж сильно отличались от людей современных. Что бы там ни говорилось о душе и о совести, все мы прекрасно отдаем себе отчет в том, что в зависимости от ситуации современный человек может вести себя очень по-разному: причем даже человек, который в собственных глазах и в глазах окружающих является человеком порядочным, то есть живущим в ладу с вышеупомянутыми душой и совестью. А если учесть то обстоятельство, что даже и «порядочность» есть явление отнюдь не массовое…

Вот с этой проблемой и попытаемся разобраться, хотя бы в общих чертах. С тем, почему человек в разных ситуациях ведет себя настолько по-разному, что порою сам себя не узнает. И с тем, почему от этого ему бывает плохо.

Начать придется очень издалека. С наших с вами уважаемых предков, очень далеких и не очень похожих на нас. С тех времен, когда человек еще только начал становиться человеком.


Всеядные существа более адаптивны, чем травоядные или даже чем хищники. И дело не только в том, что, будучи принципиально всеядным, ты никогда не останешься без обеда. Дело в том, что разные виды пищи предполагают разные стратегии ее добывания. Всеядное существо просто обязано быть умным. Поэтому всеядный человек и правит миром. И компанию ему составляют другие виды с повышенной выживаемостью – вроде ворон или крыс. Всеядных, кстати. И умных.


Несколько десятков лет тому назад американский антрополог Оуэн Лавджой, занимавшийся проблемой происхождения бипедии, то есть вопросом о том, как и по какой причине человек начал ходить на двух ногах, выдвинул идею о том, что, по сути, человека человеком сделал детский сад. Дело в том, что наши предки чуть было не вымерли оттого, что рожали слишком умных детей. В биологическом мире есть две основные стратегии размножения. Первая сводится к тому, что ты производишь на свет как можно больше зародышей и предоставляешь их самим себе в надежде на то, что хоть кто-нибудь из них обязательно выживет. Предельный вариант этой стратегии – устрица, которая выбрасывает в окружающую среду до полумиллиона икринок. Масса одной икринки при этом настолько мала, что 80 % из них нежизнеспособны уже при рождении и нужны только для того, чтобы ими наелись многочисленные пожиратели устричной икры. Которые и уничтожают 99 % несостоявшихся устриц. Казалось бы, расточительность просто запредельная. Но если до половозрелого состояния доживает хотя бы ничтожная доля одного процента – то есть десять-двадцать «детишек» одной-единственной устрицы, значит, стратегия оправдана. И, кстати говоря, устрицы живут на этом свете гораздо дольше нас с вами.

Противоположная стратегия заключается в том, чтобы рожать детей, как можно более приспособленных к будущей жизни. А самый перспективный механизм приспособления – это вариативность стратегий. Узкоспециализированные виды всегда находятся под угрозой вымирания в силу более или менее радикального изменения условий существования. Если ты питаешься одним-единственным видом червей, то как бы лихо ты ни расправлялся с этими червями и как бы много их ни было, внезапное наступление форс-мажорных обстоятельств вроде вирусной пандемии среди червей или появления другого, еще более успешного вида-конкурента вычеркивает тебя из списка живущих. Поэтому всеядные существа более адаптивны, чем травоядные или даже чем хищники. И дело не только в том, что, будучи принципиально всеядным, ты никогда не останешься без обеда. Дело в том, что разные виды пищи предполагают разные стратегии ее добывания. И если корове достаточно опустить голову, для того чтобы получить доступ к еде, и думать при этом она обязана только о том, чтобы не сожрать чего лишнего и чтобы ее саму при этом не сожрали, то всеядное существо просто обязано быть умным. Потому что разные виды еды нужно уметь идентифицировать, и чем их больше, тем большее количество информации нужно одновременно держать в голове. А при том что каждый вид еды еще и добывается по-разному – один нужно выкапывать, другой снимать с деревьев, а третий догонять и сворачивать ему шею, – количество необходимой информации увеличивается многократно. Поэтому всеядный человек и правит миром. И компанию ему составляют другие виды с повышенной выживаемостью – вроде ворон или крыс. Всеядных, кстати. И умных.


Человеческое детство на настоящий момент составляет, в зависимости от конкретной страны и культуры, от 15–16 до 28–30 лет – если считать взрослым человека, обладающего всей полнотой гражданских прав и способного к полностью самостоятельному жизнеобеспечению.


Но большое количество информации предполагает крупный относительно размеров тела мозг. А крупный мозг, в свою очередь, предполагает длительные сроки беременности (чтобы дать ему возможность сформироваться) и долгое детство (чтобы наполнить его необходимой информацией и усвоить нужные навыки). А длительные сроки беременности и долгое детство означают, что детей будет очень мало и что на заботу о них будет уходить огромное количество жизненно важных ресурсов.

Наши с вами уважаемые предки, с точки зрения Оуэна Лавджоя, едва не вымерли в свое время от того же, отчего вымирают современные человекообразные обезьяны: от того, что рожали слишком умных детей. Самка шимпанзе не в состоянии зачать следующего ребенка прежде, чем перестанет заботиться о предыдущем, поскольку двоих она просто не вытянет. Ребенка нужно постоянно носить на себе – одна рука все время занята; она хуже питается и более уязвима при нападениях хищников; ребенка нужно еще и кормить, и воспитывать – она отвлекается на него, и поэтому еще более уязвима и питается еще хуже. Поэтому «параллельное» рождение второго было бы для самки просто катастрофой. На воспитание каждого детеныша уходит пять-шесть лет. Вот и считайте, сколько детей может за всю свою жизнь произвести на свет одна взрослая самка шимпанзе.

Человеческое детство на настоящий момент составляет, в зависимости от конкретной страны и культуры, от 15–16 до 28–30 лет – если считать взрослым человека, обладающего всей полнотой гражданских прав и способного к полностью самостоятельному жизнеобеспечению. И если теленок или жеребенок свои первые шаги делает в первые же несколько часов жизни, то человеческий ребенок появляется на свет божий, мягко говоря, не будучи вполне готов к дальнейшей жизни. И опорно-двигательный аппарат, и пищеварительная система находятся в «заготовочном» состоянии. Даже черепная коробка не успевает полностью закрыться. Фактически рождается мозг с приданными зачатками будущих систем жизнеобеспечения, на окончательное формирование которых уйдет не один десяток лет. Но зато фактически с самого начала этот мозг начинает впитывать информацию.


В каждый конкретный момент времени человек «включает» только один набор поведенческих стратегий и навыков, адекватный той культурной зоне и той ситуации, в рамках которых он находится. И «выключает» все остальные, на данный момент неадекватные.


Это очень перспективная система – с точки зрения стратегической. Но, выиграв в стратегии, наши далекие предки проиграли тактически. Они становились все умнее и умнее – и рожали все меньше детей. Они сделали ставку на самую выигрышную стратегию – и оказались в эволюционном тупике. Но в какой-то момент именно то, что давал им крупный и сложно устроенный мозг – умение разнообразить свое поведение, – позволило им превратить почти уже проигранную партию в партию выигрышную. Они придумали детский сад, с которого, как то и положено в человеческом обществе, начинается наша история.

Действительно, зачем каждой самке постоянно таскать своего детеныша с собой? Не проще ли оставлять его на время на «гнездовой» территории, где три-четыре взрослые самки вполне в состоянии присмотреть и за своими, и за чужими детьми, пока их матери отойдут в кормовую зону, где они смогут полноценно питаться. А потом – вернуться и подменить «нянек». Или еще того проще – принести еду с собой – и для взрослых, и для детей. Скажем, для тех «девочек», которые еще не могут иметь своих детей, но уже вполне в состоянии ухаживать за чужими.

Следствия у этого простенького, казалось бы, культурно-эволюционного хода оказались колоссальными, несопоставимыми по масштабам с той конкретной задачей, которую решали гоминиды. И дело не только в том, что теперь самки имели возможность заводить по нескольку детенышей кряду, не дожидаясь, пока старший дорастет до более или менее самостоятельного возраста, поскольку новые пищевые стратегии были в состоянии обеспечить едой всех, хотя и этот непосредственный результат привел не только к резкому росту популяции, но и к тому, например, что человек, в отличие от подавляющего большинства братьев наших меньших, к совокуплению готов практически всегда, и зависимость его репродуктивных стратегий от сезонных и прочих природных циклов сведена к минимуму. Гораздо более важными следствиями этого изобретения были гендерный диморфизм и культурная вариативность поведения человека.


Человек античной цивилизации не страдал теми психическими заболеваниями, которыми страдает человек современный. Нет, расстройства психики встречались, но природа их, судя по всему, отличалась от нынешних неврозов и психозов.


У всех современных человекообразных обезьян выражен диморфизм половой, а не гендерный, то есть самец существенно отличается от самки, прежде всего, внешне, а уже затем по своему поведению. Самцы гораздо крупнее самок, у них гораздо более мощные челюсти, снабженные настоящими – как у хищников – клыками. А у самцов гориллы на черепе есть еще и особый костяной гребень, к которому крепятся могучие челюстные мышцы. В то же время питаются самцы и самки обезьян все вместе, на одной территории и одной и той же пищей, которую добывают одними и теми же способами. Охота самцов крупных человекообразных (шимпанзе) и собакоголовых (павианы) обезьян на детенышей антилоп есть событие сезонное и не носящее системного характера. При этом практически во всех известных традиционных человеческих сообществах гендерный, то есть культурно обусловленный, диморфизм куда более выражен, чем диморфизм половой, чисто биологический. Мужчины, в среднем, несколько крупнее женщин. Помимо первичных половых признаков есть и некоторые различия в строении скелета и лицевой части черепа. Однако все эти несходства меркнут в сравнении с многочисленными и практически всеобъемлющими культурными различиями, которые во всех этих обществах отделяют мужчин от женщин: от одежды, аксессуаров, допустимых и недопустимых способов и форм деятельности – и вплоть до различий языковых и территориальных.

А началось все, видимо, все с того же, с изобретения детского садика и с создания на «гнездовой» территории особой культурной зоны, в которой мужчины и женщины вместе ночевали, где они оставляли детей и куда приносили пищу. А вот добывать эту пищу они стали по-разному. Женщины, которые теперь были куда более прочно привязаны к «домашней» культурной зоне, старались не отходить от нее далеко и собирали ту пищу, которую можно было найти неподалеку. Мужчины, в свою очередь, проходили эту зону насквозь и занимались поисками пищи на более отдаленных территориях. Кроме того, отсутствие женщин и детей во время поисков пищи в – отныне – чисто мужском коллективе резко модифицировало как складывающуюся внутри него систему отношений, так и сам способ добывания пищи. Этот коллектив стал гораздо более агрессивным и ориентированным на иерархический принцип внутренней организации. То есть, собственно, превратился в стаю. Именно в это время наши предки – вернее, мужская их часть – начинают постепенно превращаться из собирателей и падальщиков в настоящих охотников.

Эта расходящаяся концентрическими кругами территориальная структура – внутренняя домашняя зона, промежуточная женская зона собирательства и пограничная мужская зона охоты – сохраняется в целости и сохранности в самых разных человеческих сообществах вплоть до времен вполне исторических. Греки строго выделяли в своих городах-государствах три непохожие друг на друга зоны: 1) собственно, полис, то есть территорию человеческого поселения, 2) хору, то есть зону полей и огородов, зону «прирученной природы» вокруг полиса, и 3) эсхату, чисто мужскую зону войны и охоты, дикую и пограничную с «запредельными», чужими территориями. В традиционной русской деревне околица резко отграничивала не только поля от домов, но и два разных способа поведения – при том что подавляющее большинство полевых и огородных работ выполнялось женщинами. А вот все, что имело отношение к скотине – выпас, отгон, сенокос и т. д., – есть дело сугубо мужское и связанное с зоной, лежащей за пределами собственно сельскохозяйственных угодий. И из полевых работ мужчины, как правило, выполняют только те, что связаны с использованием «скотской» тягловой силы – таких как пахота или перевозка грузов.


Что бы там ни думали медики о неизменности биологической природы человека, если этот человек не пытается везде и всюду сохранить «единство личности» и в каждой конкретной ситуации ведет себя так, как требует именно эта ситуация, поводов для внутренних, «душевных» конфликтов у него гораздо меньше.


Итак, люди, в отличие от обезьян, фиксируют половые различия скорее не на физиологическом, а на социокультурном уровне. И эти различия жестко привязаны ко вполне конкретным культурным зонам, которые – в исходном виде – восходят к архаическим пищевым территориям: мальчики направо, девочки налево. Однако различия в «территориально обусловленном» человеческом поведении не сводятся к различиям гендерным. И вот здесь мы подходим к самому главному – к тому, каким образом один и тот же человек может вести себя совершенно по-разному. Представьте себе группу одетых в шкуры мужчин, выходящих утром с «домашней» территории на охоту. До тех пор, пока они «дома», система существующих между ними отношений строится на «соседском» принципе: каждый из них принадлежит к той или иной семейной группе, заботится о ней и отстаивает ее интересы внутри поселения. Все спорные вопросы здесь решаются «первобытно-демократическими» способами: агрессия внутри поселения должна быть сведена к минимуму, иначе не выжить, отдельные индивиды могут быть более авторитетными, чем другие – в силу большей опытности или харизмы, но высшим авторитетом является «общественное мнение». Но вот наша группа охотников покинула территорию «домашнюю», пересекла «женскую» пищевую зону и ступила на сугубо мужскую, охотничью (а в перспективе – и воинскую!) территорию. Здесь никакая демократия невозможна по определению, ибо как на охоте, так и на войне единственным действенным механизмом является жестко иерархически организованная стая во главе с одним-единственным вожаком, неподчинение которому смерти подобно. И отношение к ресурсам здесь не такое, как дома. Там – бережный, с оглядкой на соседей присмотр за каждой мелочью; здесь – вполне хищническое присвоение всего, что только можно присвоить.

А теперь представьте себе, что должно происходить в голове у человека, который при пересечении некой невидимой черты обязан перестать быть самим собой и превратиться в кого-то другого. Перестать быть примерным семьянином, добрым и справедливым отцом семейства, спокойным и рассудительным соседом и обернуться волком, хитрым, коварным, жестоким, не рассуждающим, а наносящим удар. Готовым глотку перегрызть за «своего», готовым умереть за вожака и, в то же время, в подходящий момент вцепиться в горло ослабевшему вожаку.


Производственная и рыночная сфера для современного российского человека – это все та же территория «дикого поля», живущая по абсолютно волчьим законам. И всякая попытка построить в диком поле семейные хоромы выглядит либо как непростительная наивность, либо как нарочитая хитрость, рассчитанная на то, чтобы заманить простачков в ловушку.


То, что происходит в подобной голове, мне удобнее называть револьверным принципом организации человеческого сознания. Который заключается в том, что в каждый конкретный момент времени человек «включает» только один набор поведенческих стратегий и навыков, адекватный той культурной зоне и той ситуации, в рамках которых он находится. И «выключает» все остальные, на данный момент неадекватные. При изменении ситуации или при пересечении границ культурной зоны он автоматически «считывает» информацию о происшедших в окружающем его культурном пространстве переменах (получая ее через «вмененные» разным культурным зонам культурные коды и/или в рамках ритуалов и ритуализированных практик перехода) и «включает» те поведенческие комплексы, которые наиболее адекватны изменившейся ситуации. Картина, пожалуй, может показаться несколько механистичной, ибо человек в ней и впрямь подобен некому автомату, но что поделаешь. Реальное человеческое поведение в реальных жизненных обстоятельствах с завидной регулярностью подтверждает правоту этой гипотезы. Тот же Луций Анней Сенека мог быть добропорядочнейшим римским гражданином и одновременно, как и было сказано выше, самым беззастенчивым во всем Риме откупщиком, то есть специалистом по узаконенному грабежу римских провинций. Но в том-то все и дело, что порядочным человеком, философом-стоиком и воспитателем наследника престола он был у себя дома, в родном городе. А все неприятности, связанные с отъемом денег в его пользу, происходили «где-то там», в провинциях, которые, с точки зрения нормальных римских граждан, и впрямь были чем-то вроде пищевых территорий, на которых кормиться дозволено только римлянам, и никому другому. И римлянин, который у себя дома вел себя так, как подобает «порядочному» человеку, за пределами Италии легко совершал поступки, которые дома ему бы и в голову не пришли. И никакая «совесть» его не мучила. Потому что дома он вел себя согласно тому поведенческому коду, который был адекватен дома, а на маргинальной, с его точки зрения, «волчьей» территории – так, как и подобает вести себя на маргинальной территории. Дома он был угоден домашним богам, в диком поле – богам воинским и маргинальным. И самое главное не таскать богов через границу, в городе быть Иваном, а на селе – Селифаном.


Важно быть прозрачным для самого себя и вовремя отдавать себе отчет в том, какая из поведенческих схем в данный момент пытается завладеть рычагами контроля над вашей личностью, и в том, насколько она может быть адекватна или неадекватна данной конкретной ситуации.


Человек античной цивилизации не страдал теми психическими заболеваниями, которыми страдает человек современный. Нет, расстройства психики встречались, но природа их, судя по всему, отличалась от нынешних неврозов и психозов. И что бы там ни думали медики о неизменности биологической природы человека, если этот человек не пытается везде и всюду сохранить «единство личности» и в каждой конкретной ситуации ведет себя так, как требует именно эта ситуация, поводов для внутренних, «душевных» конфликтов у него гораздо меньше.

Значительным количеством – если не большинством – наших нынешних психических проблем мы обязаны монотеизму, в христианском ли, в мусульманском, иудаистском или каком-либо другом его изводе. Ни один вменяемый крестьянин никогда и нигде не был настоящим монотеистом. Даже в «христианской» русской деревне богородичные культы и культы святых с успехом заменяли разветвленные языческие пантеоны, ибо на каждую ситуацию приходился вполне конкретный «меньшой бог», которому и молились, с которым договаривались о конкретных благах. Монотеизм – религия кочевника или горожанина, для которого нет непроницаемых замкнутых пространств и который в любом пространстве в той или иной степени пытается остаться «самим собой».

Современный европейский (и российский) городской человек, даже если он не верит ни в Бога, ни в черта, является продуктом христианской городской цивилизации: он впитывает ее основы через всю ту колоссальную культурную традицию, которая окружает и формирует его с самого раннего детства. Но каждый из нас несет в себе свою деревню, а в особенности здесь, в России, где подавляющее большинство современного городского населения – это крестьяне если не вчерашние, то позавчерашние, осевшие в городах если не во втором, то в третьем или четвертом поколении. А что такое два-три поколения городской, на индивидуально-личностную культуру ориентированной жизни по сравнению с тысячами лет «револьверного» сознания? Вот и мается современный россиянин, пытаясь совместить несовместимое. Пытаясь быть «самим собой», пытаясь сохранить неповторимое «единство личности», лепит это «единство» из разрозненных кусков, выломанных кое-как из принципиально разных поведенческих модусов. Он-то выстраивает всеми силами «семейную атмосферу» на предприятии, которым руководит, пробует привить сотрудникам корпоративный дух и делом доказать всем и каждому, что если все будут жить и работать как одна семья, на общий результат, то выиграют от этого опять же все вместе. И страшно обижается, когда оказывается, что каждый все-равно тянет в свою сторону, что люди, внешне вполне порядочные, с готовностью сдают друг друга и часто действуют себе во вред, лишь бы насолить ближнему. Что на проповедь «семейных ценностей» сотрудники реагируют, как комсомольцы восьмидесятых на пламенное выступление комсорга – с вяло-ироническим безразличием. И даже на корпоративные вечеринки народ нужно загонять из-под палки. Просто потому, что производственная и рыночная сфера для современного российского человека – это все та же территория «дикого поля», живущая по абсолютно волчьим законам. И всякая попытка построить в диком поле семейные хоромы выглядит либо как непростительная наивность, либо как нарочитая хитрость, рассчитанная на то, чтобы заманить простачков в ловушку.


В каждом из нас живут самые разные, зачастую презирающие или недолюбливающие друг друга личности. Или даже не подозревающие о существовании друг друга. Всех этих людей нужно перезнакомить между собой и заставить работать вместе. Потому что трудно обустроить те территории, что лежат вокруг нас, пока не обустроены те, что внутри.


Он и в частной жизни старательно остается одиноким волком, не способным на искреннюю самоотдачу, не способным до конца довериться даже самым близким людям, да, по сути, и не имеющим по-настоящему близких людей. Постоянный самоконтроль, готовность ответить ударом на удар и прочие неотъемлемые черты «волчьей» территории и соответствующих поведенческих стратегий, зачастую приправленные литературными и кинематографическими стереотипами «романтической непонятости» и «трагического одиночества», превращают его в существо по сути глубоко несчастное, в будущего параноика.

Впрочем, наиболее частотный случай – это судорожные метания из одной крайности в другую, от одной недостроенной и не всегда адекватной жизненной стратегии к другой, столь же недостроенной и неадекватной. «Обломками этими укрепил я стены мои». Каков же рецепт? А нет никакого рецепта. Для городского человека путь обратно в архаический способ существования с его жестко разграниченными поведенческими матрицами и полной ситуативной адекватностью уже невозможен. К сожалению или к счастью – не в том дело. Монотеистические представления о единстве личности ложны тоже далеко не во всем. Они в свое время дали человечеству совершенно иные возможности, связанные с комбинированием и «приручением» разных, внешне несовместимых поведенческих схем – и с попытками вывести жизнеспособные гибриды. Важно быть прозрачным для самого себя и вовремя отдавать себе отчет в том, какая из поведенческих схем в данный момент пытается завладеть рычагами контроля над вашей личностью, и в том, насколько она может быть адекватна или неадекватна данной конкретной ситуации. В каждом из нас живут самые разные, зачастую презирающие или недолюбливающие друг друга личности. Или даже не подозревающие о существовании друг друга. Тот пятнадцатилетний подросток, которым вы были когда-то, никуда не ушел, он тоже здесь и время от времени хватается за рычаги управления. И ему нужно вовремя «дать погонять» или купить ему очередную развлекушку, чтобы не психовал и не вышиб ненароком, в самый неподходящий момент, крышу. Всех этих людей нужно перезнакомить между собой и заставить работать вместе. Потому что трудно обустроить те территории, что лежат вокруг нас, пока не обустроены те, что внутри.


Все web-статьи
  Бизнес-наукаБизнес-психологияБизнес и духовностьБизнес-стиль
 


 
Карта сайта